В Лос-Анджелесе восьмидесятые начались с тишины перед бурей. Сначала по улицам южных районов поползли слухи — говорят, появился новый товар. Не белый порошок для богатых клубов, а что-то иное. Дешёвое, жгучее, мгновенное. Его называли "крэк" из-за звука, который он издавал при нагревании.
Этот камень пришёл с волной иммигрантов из Доминиканской Республики, привезённый в чемоданах с двойным дном и в полых каблуках. Он был демократичен — за пять или десять долларов любой мог купить себе короткий, ослепительный побег от реальности. Продавали его не в бархатных клубах, а на углах, в подворотнях, в заброшенных дворах. Бизнес был простым и страшным в своей эффективности.
Эффект проявился не сразу. Сначала — рост мелких краж. Потом — вооружённых ограблений. Аптеки стали укреплять витрины. Водители автобусов меняли маршруты, объезжая "плохие" кварталы. Криминальная хроника в местных газетах перестала умещаться на отведённых страницах.
Уличные банды, которые раньше делили территорию для драк, быстро сообразили, что наркоторговля куда прибыльнее. Столкновения стали смертельными. Обычные семейные дома в спальных районах превращались в "крэк-хаусы" — места, куда люди приходили за дозой, а выходили опустошёнными. Полиция была не готова. Их методы борьбы с традиционной марихуаной или героином не работали против этой молниеносной, децентрализованной торговли.
К середине десятилетия эпидемия стала очевидной для всех. Неоновый блеск голливудских холмов контрастировал с тлеющими развалинами в Саут-Сентрале. Страна, уставшая от войн и кризисов, с ужасом наблюдала, как один город, а за ним и другие, погружаются в хаос, рождённый маленькими камешками в целлофановых пакетиках. Это была не просто волна преступности. Это был слом, фундаментальный и безвозвратный, в самой ткани американских городов.